Арзамас Курган Магнитогорск Москва Новосибирск Омск Пермь Санкт-Петербург Северодвинск Симбирск Тверь Череповец
Статьи О гуслях Пляска морского царя

Пляска морского царя

О гуслях

 

Народный музыкальный инструмент в традиционной культуре всегда неразрывно связан мифологически и практически с комплексом обычаев, норм поведения, праздников и ритуалов. Инструмент не существует сам по себе, в отрыве от традиции. Можно говорить даже, что его использование строго регламентировано и предсказуемо.
«По отношению к гуслям такое восприятие сохраняется (в той или иной форме и не только в силу эстетических предпочтений) еще до наших дней, определяя обрядовый статус и роль в культурной традиции гусельной игры, занимающей свое место в системе обрядовых событий с учетом типологически подчеркнутого своеобразия принадлежащих им музыкальных форм – календарно -, свадебно-обрядовые, праздничные женские (сольные, групповые) пляски, мужские (обряды – «приуготовления») «выходы» - пляски (игра «на задор», «под драку»), повествовательные формы («застолья», «советный стол»), досуг («своя игра», «гусли-мысли») и другие элементы традиционной празднично – обрядовой жизни. Такой взгляд позволяет рассматривать специфику гуслей и гусельной игры в ряду явлений, сложившихся в процессе самостоятельного исторического развития на основе форм праславянской культуры, сохранившей до нашего времени следы долгого эволюционного пути…»

А. М. Мехнецов. Русские гусли и гусельная игра. СПб. 2006.С. 14.

Исследуя на предмет характера и повода применения гусельной игры главным героем, новгородскую былину «Садко», мы можем с высокой долей вероятности определить основные описанные в былине обрядовые формы гусельной игры. Сопоставление описанных в былине случаев обрядовой игры на гуслях с собранным в экспедициях фольклорным материалом позволит приподнять завесу тайны и непонимания старинного текста и предметнее взглянуть на суть описанных в былине событий.
Впервые гусельная игра упоминается в былине в контексте пира, на который не зовут Садка.

«Не зовут Садка уж целый день на почестен пир,»

Весь комплекс применения гуслей на упомянутом празднике мы можем отнести к следующим разделам классификации предложенной А. М. Мехнецовым:

  • Календарные, свадебно-обрядовые, праздничные женские и мужские (сольные, групповые) пляски исполняемые участниками пира.
  • Повествовательные формы («застолья», «советный стол»), при которых гусляр поет сам или аккомпанирует певцам.

Следующее применение гуслей появляется в сюжете былины, после го как Садко загрустил:

«Ай как Садку теперь соскучилось,
 Ай пошел Садко да ко Ильмень ко озеру,
 Ай садился он на синь на горюч камень,
 Ай как начал играть он во гусли во яровчаты,
 А играл с утра как день теперь до вечера.»

Этот случай обрядового использования гусельной игры можно соотнести с разрядом классификации А. М. Мехнецова - «своя игра» и «гусли-мысли».
Гусляр играет сам для себя то, что приходит в голову, не придерживаясь жанрового или обрядового канона. Может просто перебирать струны или бряцать ими. Вероятно, находясь целый день на самом берегу у кромки прибоя, музыкант, даже невольно, должен был согласовывать свою игру с ритмом плеска волн. Косвенно об этом говорится в былине. К вечеру на «Словенском море» (так в средние века иногда называли Ильмень), от гусельной игры волнение усиливается.

«Ай по вечеру как по позднему
 Ай волна уж в озере как сходлася,
 А как ведь вода с песком теперь смутилася;»

На сознательный характер согласования ритма гусельной игры с шумом ильменьского прибоя указывает нам и сам текст:

«А тут осмелился Садко да новгородский
 А сидеть играть как он об озеро

То есть он не просто играет в гусли на берегу, а взаимодействует игрой с озером «играет об озеро». Вероятно, в этом случае мы имеем дело с описанием древней славянской обрядовой практики. Подобная традиция фиксировалась нами в экспедициях в верхнее Помостье (район реки Мсты) – древней Деревской пятины Новгородского княжества. Там люди, для того чтобы успокоиться и избыть тоску, ходили к реке и по долгу сидели на берегу, глядя на ток воды во Мсте. Такое действие называлось «реку смотреть». Смотреть реку садились обычно на прибрежный камушек, специально построенную на берегу лавочку, реже прямо на землю. Считалось, что вода уносит с собой печали и тяжелые мысли.

В такой игре Садко проводит три дня, отлучаясь только для сна, до тех пор, пока к нему из Ильменя не выходит сам царь водяной.

«Благодарим-ка, Садко да новгородский!
 А спотешил нас теперь да ты во озере:»

За игру водяной царь награждает Садка.

Следующий сюжет игры на гуслях возникает уже ближе к концу былины. После многих событий Садко опять играет на гуслях, по просьбе морского царя, уже на дне Синего (Балтийского) моря.

«Ай как начал играть Садко как во гусли во яровчаты.
 А как начал плясать царь морской теперь в синем мори:
 А от него сколебалося все сине море,»

Гусельная игра садка и пляска морского царя воздействуют на море. От музыки и пляски начинается шторм. Как и раньше, на берегу Ильменя, гусли влияют на морские волны, усиливая их. Само слово «пляска» является однокоренным со словом «плескать», что наверняка не случайно.

Пляска морского царя вызывает шторм, сокрушительные волны разрушают корабли и топят людей.

«А сходилась волна да на синем мори,
 Ай как стали они разбивать много черных кораблей

Да на синем мори;

 Ай как много стало ведь тонуть народу да в синем море.
 Ай как много стало гинуть именьица да в сине море.
 Ай как многи ведь да люди православныи,»

 

Что же играл морскому царю Садко? Какую пляску плясал морской царь?

Экспедиционный фольклорный материал северо-западной России дает нам описание двух принципиально отличающихся характеров мужской пляски. Можно сказать, противоположные, полярные концепции пляски.

Первая – это просто мужская пляска, выражающаяся в разных жанровых формах. Для нее характерно четкое соблюдение плясуном ритма аккомпанирующего инструмента, усиливающееся дробями, притопами и прихлопами. Танцующий движется в согласии с музыкой и этим как бы укрепляет порядок конструируемого обрядом мира.

Вторая – ломание. Само название этого вида пляски описывает концепцию разрушения привычной нормы обрядового мира. Плясун противостоит привычному, нарушает ритм аккомпанемента, нарочито не в такт топает, выкрикивает, двигается буйно, ломая четкий хореографический рисунок, поет припевки деструктивного, ненормативного содержания. Сами варианты названий этого разряда плясок подчеркивают ее разрушительный характер. Приведу в качестве примера лишь некоторые, наиболее наглядные:

Буза: «бузкать» – бить, «бузить» – бродить (о пиве); «бузует» - бушует, клокочет.
Скобарь: «скоба» - зап. слав., сербск. - бой, сражение, драка.
Шараевка: «шариться», «шарахаться» – метаться, бесцельно буйно бегать из стороны в сторону.

Фиксируемая в фольклорной традиции северо-западной России оппозиция плясовой нормы напоминает древние арийские представления о сотворении мира Богом в созидательном танце и о последующем разрушении этого мира, погрязшего в грехе так же в танце, но уже в разрушительном.

Танец созидания хорошо показан в сказке о царевне-лягушке:

«Плясала - плясала, вертелась - вертелась – всем на диво! Махнула правой рукой – стали леса и воды, махнула левой – стали летать разные птицы.»

Царевна- лягушка. // Русские народные сказки. – М., 1988. – С. 212.

В былине Садко, пляска морского царя, это безусловно, танец разрушения, находящийся в аппозиции всему упорядоченному и привычному.

Совсем не случайно на браслете XII-XIII века гусляр изображен в окружении двух пляшущих людей. По правую его руку находится женщина в характерной одежде с длинными рукавами, исполняющая очевидно, подобно царевне-лягушке "танец созидания". Рукава плясуньи нарочито изображены, в виде водных потоков, что должно по всей вероятности символизировать реки. У народов индоевропейской языковой семьи, значение слова "рукав" устойчиво соотносится одновременно как с упомянутым элементом одежды, так и с обозначением русла реки или пролива. Сравните: русское выражение "рукав рубахи" - "рукав реки" или французское "manche" - манжет, рукав, а так же "пролив" - например пролив ла Манш. Или английское - gulf - гольф, рукав, пропасть - Gulf stream - Гольфстрим, то есть "рукав течения". Ещё одно английское слово "рукав", звучит совсем по-русски "sleeve" - слив.

 

О гуслях

 

Народный ритуальный костюм для танца. Пензенская губерния.

У плясуньи длинные рукава, как у царевны-лягушки, они символизируют водные потоки. И подобно царевне лягушке, она исполняет под гусли танец созидания. Слева от гусляра пляшет воин, вооруженный мечем и щитом, пляску которого можно уверенно отнести к разряду "танцев разрушения" Или по классификации А. М. Мехнецова к "обрядам приуготовления", иначе говоря - к воинским танцам. Агрессивность и разрушительная сила плясуна подчеркнуты, характерным боевым положением тела, называемым в традиции рукопашного боя "жур", то есть "журавль". Отведенная назад нога приготовлена для энергичного шага вперед или удара. Воинственный характер боевого пляса подчеркнут так же изготовленным к бою оружием. На браслете изображен гусляр, а по обе стороны от него люди исполняют два принципиально разных, противоположных вида танца русской хореографической традиции: "пляску творении"я и "пляску разрушения".

 

О гуслях

 

Записанные в экспедициях воспоминания об обрядах «ломания», свидетельствуют, что они нередко перерастали в неконтролируемые побоища. Тогда, для того, чтобы остановить бушующих драчунов, обычай предписывал разрушить музыкальный инструмент. У гармони старались порвать или порезать меха, у гуслей разбить короб или порвать струны. Прекращение игры, автоматически останавливало и пляску- драку, а с ней и разрушения.
В коллекции Санкт-петербургского центра фольклора хранятся гусли, на которых отчетливо видны следы сабельных или ножевых ударов. Инструмент пытались разрубит во время обрядовой драки. Именно этот, зафиксированный в экспедициях обычай, описан в былине, когда по совету святого Николы Можайского, явившегося Садку по молитвам мореходов, гусляр рвет струны на инструменте и ломает шпенечки.

«Ай как струночки он повырывал,
 Шпенечки у гуслешек повыломал,
 А не стал он больше играть во гусли во яровчаты.
 Ай остоялся как царь морской,
 Не стал плясать он теперь в синем мори,»

Былина Садко цитируется по сборнику: Русь – земля богатырей. Т- 2. «НОВЬ». Москва. 1998. С 74.

О гуслях

 

Былина про гусляра Садко относится к Новгородскому циклу. Она создана и бытовала в среде людей являющихся носителями северо-западной традиционной культуры. Именно тех людей, которые до второй половины ХХ века продолжали играть на гуслях, ломаться и плясать под драку. Иными словами, описанная в былине обрядовая гусельная игра и пляска морского царя, обязана иметь аналогию в традиционной обрядности жителей северо-западных регионов России и новгородчины в частности. Эта аналогия есть. Применяя классификацию разработанную А. М. Мехнецовым, былинную пляску морского царя, а так же и гусельную игру Садка, под эту пляску, следует отнести к мужским обрядам – «приуготовления», к пляскам «на задор», «под драку».
Обобщая все вышесказанное можно сказать, что морской царь в былине «ломается» - исполняет новгородский боевой пляс «под драку», а Садко играет ему, вероятнее всего, новгородский вариант наигрыша «под драку», близкого по назначению к известным сейчас северо-западным наигрышам «обрядов приуготовления» буза, скобарь и веселый.
Поразительно, но спустя столетия у нас есть возможность услышать описанную в былине музыку и увидеть пляску, посредством которой эпический царь морской устраивал на синем море, штормы и бури.

О гусляхревняя поэтическая символика Руси

(преимущественно в гусельной традиции)

«Русские гусли принадлежат истории культуры не только как факт музыкального искусства, фольклорных традиций наших дней, но входят в качестве самостоятельного содержательного элемента, «сюжетного мотива» в систему особо значимых явлений, образов, первоначальных представлений, преданий, относящихся к периодам формирования мифологических воззрений народов ранних исторических эпох. Как образ–символ гусли соотносятся с основополагающими понятиями культуры. Знанием жизни, как путь просветления, соединяющий сферы материального и духовного в сознании человека.»

А. М. Мехнецов. Русские гусли и гусельная игра. СПб. 2006.С. 4.

Процитировав слова выдающегося русского этномузыколога, знатока отечественной традиционной культуры, исследователя гусельной традиции Анатолия Михайловича Мехнецова мы хотели обратить внимание читателя на то, что гусли и шире - гусельная традиция несет в себе отпечаток древнейших представлений славян о мироустройстве и в символическом виде выражает этот архаичный взгляд на мир.

Очевидно, что в древности, гусляр, был чем-то больше, нежели просто музыкант. Хотя, безусловно, гусли и гусельная игра использовалась и в утилитарном, не сакральном качестве. Ряд черт, сохранившихся в сказочном фольклоре, в эпических произведениях позволяет нам утверждать, что по выполняемым в старинной славянской культуре функциям, гусляра можно сравнить с кельтским бардом или скандинавским эрилем(I).

Слово о полку Игореве рисует нам образ Вещего Баяна – эпического певца, гусляра, который не просто играет и поет, а отправляется в мысленный полет в прошлое, скачет воображаемой белкой по мыслену древу, серым волком пересекает огромные пространства и орлом под облака, взмывает над историческими событиями. Очевидно, что перед нами не простой музыкант, а человек, владеющий неким изотерическим профессиональным знанием.

В сравнительных поэтических образах, используемых автором «Слова» просматривается устойчивая семиотическая традиция, те образы и символы, которыми древнерусские эпические поэты мыслили и которыми передавали смысловые соответствия между явлениями материального мира и духовными категориями.

Автор «Слова о полку Игореве» описывает игру на гуслях в терминах соколиной охоты. Его пальцы сравниваются со стаей охотничьих птиц, напускаемых на стадо струн -лебедей.

«Боян же, братие, не 10 соколов на стадо лебедѣй пущаше, нъ своя вѣшиа пръсты на живая струны въскладаше; они же сами князем славу рокотаху».

Сюжет нападения на лебедей, характерен для славянской песенной традиции, в особенности для лирических и свадебных песен. В них орел «разбивающий» «лебедь с лебедятами, со малыми со дитятами» - это символ жениха, а лебедь – невесты. Таким образом, в поэтической картине охоты – на лебедей, при гусельной игре, очевиден оттенок описания мистического брака разума гусляра, напустившего сокола – персты на стадо - струн, с эпической лебедями - струнами.

Продолжая рассматривать эту аналогию, мы неизбежно обратим внимание, что стая лебедей образует в полете упорядоченный строй, что опять же напоминает струны и музыкальный звукоряд. Что при ударе соколов, лебеди должны вскрикивать, подобно струнам создавая мелодическую гармонию.

Академик Б. А. Рыбаков, прямо указывал на мифологическую связь гуслей со стихией воды и ее повелителем, царем подводного царства.

Из русской мифологии мы знаем, что у морского царя есть дочери, которые отождествляются с русалками, видимыми человеку в образе рек, морских волн или лебедей. Иначе говоря, для архаичного мифологического сознания реки и морские волны – это и есть дочери водяного царя.

В русских сказках широко распространен сюжет о царевнах – лебедях, дочках морского царя, которые прилетают искупаться к реке в виде стаи лебедей.

«Прилетели на Онегу лебедушки, сбросили оперение, обернулись девушками и стали купаться. Парень, оказавшийся поблизости, схватил одну из шкурок и её владелица – русалка стала его женой.» (II)

Среди этих сестер - лебедей есть старшая царевна – Лебедь, которую так ярко описал А. С. Пушкин в сказке о царе Салтане. По свидетельству духовного стиха о Голубиной книге, и ряда белорусских преданий, этого лебедя зовут Острафиль, он мать всем птицам (III). Острафиль «держит весь мир под своим крылом». «Когда Страфиль птица встрепенутся, все сине море всколыбается.» Топит она корабли гостиные со товарами драгоценными» (IV).

Что же за стихия, в которой живет этот лебедь? Из Голубиной книги мы узнаем, что «Она пьет и ест из синя моря и детей ведет из синя моря.»

Море в гусельной символической традиции отождествляется со звуком, с музыкой:

«Стал Бездольный подходить к своему государству и вздумал сыграть шутку: открыл гусли, дернул за одну струну — сине море стало, дернул за другую — корабли под стольный город подступили, дернул за третью — со всех кораблей из пушек пальба началась».(V)

В приведенном отрывке, первый звук игры на гуслях создаёт море. Следующий звук тождествен выплыванию на море кораблей, которые стреляют из всех пушек, то есть тоже издают звук. Море – это, очевидно, общий фон звучания, характерный для игры на гуслях. Вот как говорит об этом явлении А. М. Мехнецов на 20 странице своей книги. Русские гусли и гусельная игра.:

«К особым способам формирования звуковой среды (своеобразного «звукового поля») относится прием, на основе которого достигается характер и качество «педали» (общее звучание открытых струн полного диапазона инструмента) с одновременным использованием специфического штриха «глиссандо». В качестве педали - «бурдона» - на 7-9-ти струнных инструментах могут так же постоянно звучать верхняя и нижняя струны. Такая техника используется повсеместно на территории бытования русских гуслей.»

Сказочные корабли, появляющиеся при ударе по струнам гуслей - это, вероятнее всего, руки игрока. А «выстрелы с кораблей» – это кистевые удары правой рукой по струнам, приём гусельной игры - так называемое «выбивание». Руки гусляра скользят над струнами как корабли над морскими волнами, а при столкновениях с волнами появляется звук. Интересно, тот «стольный город» под который «подступили» корабли - руки, так же в реальности является каким-то приёмом игры, частью инструмента или это фрагмент сказочного сюжета не имеющий прямого отношения к практике гусельной игры?

В былине Садко, в той ее части, где морской царь пляшет под гусли и из-за этого танца появляются волны разбивающие «черные корабли» поэтический параллелизм еще нагляднее. Реальный игрок громко и долго бьющий по струнам нередко разбивает себе пальцы и иногда даже в кровь. Каждому человеку, хоть немного знакомому со струнными инструментами эта аналогия покажется очевидной.

В былине гусляр не может по собственной воле прекратить игру, ведь пляшет-то сам морской царь! Продолжительность игры Садко на пиру у морского царя, наводят на предположение, что речь в этой части былины может идти и об инициационном испытании героя, которому необходимо продемонстрировать мастерство и терпение, играя непрерывно продолжительное время. Чтобы остановит пляску, приходится, по совету Николы Можайского, рвать струны и ломать колки.

В системе описания гусельной игры из «Слова о полку Игореве» терминология музыкантов несколько иная, «стреляющие корабли» там, это удары соколов, бьющих лебедей.

Почему так? То сокола, то лебеди? Противоречие…, а как же общеславянская гусельная традиция, как же древность этой культуры?

Для славянской мифологии гусельной игры, на мой взгляд, в этом противоречия нет. Наличие в традиции многовариантности, обычно, только подтверждает древность. То, что в одной системе струны названы лебедями, а в другой морскими волнами - естественно, ведь и те и другие восходят к одной символической системе – это просто разные образы дочерей водяного царя.

Мы уже обратили внимание, что в способе описания гусельной игры из «Слова о полку Игореве», где струны – это лебеди, а пальцы – сокола, которую можно условно отнести к символической традиции южной Руси (VI) присутствует свадебная символика. В былине Садко, в системе описания «кораблик-море, струны- волны», которую, как новгородскую, можно соотносить с северо-западной славянской традицией, вообще, не иносказательно, а буквально, описано бракосочетание гусляра с дочкой морского царя - речкой Чернавой. В этом устойчивом символе, характерном для юга и севера Руси прослеживаются отголоски какого-то древнего мистериального славянского обряда, посредством которого гусляр получал инициационное посвящение, вступая в символический брак с дочерью водяного царя, и тем самым, делаясь его родственником – зятем. Вероятно, в мифопоэтической традиции древних славян именно водяной царь был существом, курирующим музыкальную струнную традицию. И не случайно его дочери русалки-волны, в мифопоэтической традиции, соотносились со струнами.

Несколько отвлекаясь от основной темы, по аналогии, можно предположить, что прежде, исполнительская традиция, связанная с духовыми инструментами, в славянской мифологии так же была связана с царем ветров. Ведь в народных суеверных представлениях свист может вызвать ветер, так же как игра на гуслях порождает волны.

Конструкция гуслей, как бы воспроизводит, моделирует славянское предание о сотворении мира.
Вкратце его можно пересказать так:

Мир выглядит как бескрайнее море. Посреди воды растут два дуба. Бог посылает в этот мир двух птиц (по некоторым легендам это голуби, но чаще это утки). Усевшись на дубы, птицы советуются о том, как сотворить мир. После совещания они ныряют на дно моря и выносят оттуда в клювах песок. Разбрасывая этот песок в стороны, птицы создают сушу. Причем одна утица творит мир ровным, а другая делает на поверхности этого мира овраги и горы. Таким образом, они создают мир.

В наиболее архаичных моделях гуслей не было металлической скобы, на которую одевались струны. Характерное для древности крепление – это две параллельно расположенные фигурные планочки, прикрепленные к гусельной доске дубовыми колышками. Между этими планочками закреплен деревянный стержень – струнодержатель, на который и одеваются струны.

Так вот, эти планочки называются «утицы» и они «сидят» на дубовых колышках, как упомянутые легендарные птицы. Между гусельной доской и, возвышающимися над ней «утицами», натянуты струны – «волны» музыкального моря. Ударяя по струнам. Руки гусляра, символически воспроизводят воспетое славянскими легендами творение мира.

 

О гуслях

 

" Браслет из клада в старой Рязани -XIII века. В середине композиции изображен гусляр, над ним две птицы, вероятно, те самые птицы, что творили мир в славянской легенде. По бокам от гусляра, пирующие, пьющие из чаш: сидящий мужчина боевой (?) палкой в руке и женщина в праздничной рубахе с длинными рукавами. Вероятнее всего, это те же персонажи, что были изображены пляшущими танцы "созидания" и "разрушения". Не есть ли это изображениеособой свадьбы? Того популярного в символике гусляров события, на которое намекает "Слово о полку Игореве" и о которой рассказывает былина о Садке? Не пирующие ли морская царевна и морской царь изображены на браслете?

Вероятно, что известное из средневековых источников гонение на гусляров и уничтожение гуслей, было не борьбой с музыкальностью и исполнительской русской традицией, я порождалось религиозными мотивами, столкновением идей описывающих сотворение вселенной. Через некоторое время гусли вновь становятся священным, даже от части религиозным инструментом. Это происходит тогда, когда народное сознание, параллельно с ним и христианские богословы, начинают воспринимать гусли как инструмент «главного гусляра» освещенного авторитетом библейской традиции, псалмопевца царя Давида. Правда, гуслями начинают называть несколько отличный инструмент – псалтирь, под который поются духовные стихи и псалмы. Псалтирь получает распространение преимущественно в среде духовенства.

 

О гуслях

 

Однако, в народе его так же именуют гуслями и переносят на него часть древних представлений связанных с гуслями. Поскольку царь – псалмопевец Давид, считается в народе гусляром, то и древние славянские гусли, как бы освещаются его духовным авторитетом и перестают восприниматься как пережиток языческой религии.

В это время, вероятно и происходит с одной стороны, воцерковление русских гуслей. С другой стороны, тогда же, в народной культуре появляются значительно обмирщенные гусли, лишенные прежней мифопоэтической основы, они становятся преимущественно инструментом плясового аккомпанемента и почти в этом качестве (со значительно утраченной и забытой сакральной символикой) доживают до нашего времени. Вывод, конечно не бесспорный, но, однако, наглядно обозначивающий некий исторический рубеж в традиции бытования гуслей в качестве мифопоэтического, философского инструмента.

 


I Бард- (от кельтского bardos, восходит к праиндоевропейскому *gwerh — провозглашать, петь) — певцы, музыканты и поэты у кельтских народов, одна из категорий друидов. Друи́ды (галльское druidae, древнеирландское druí, мн.ч. druid) — жрецы и поэты у кельтских народов, организованные в виде обособленной карпорации. Эриль – Древние скандинавские поэты, владевшие искусством составления и применения рун и сакральных словоформ.

II Рыбников П. Н. Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. – М., 1910.- Т. 3. – С. 196.

III Романов Е. Р. Белорусский сборник, 4:10, вып. 1-9. – Киев- Витебск – Могилев- Вильна, 1886 – 1912.

IV Базлов. Г. Н. Где лежит Голубиная книга. М. 2006. С. 49

VИван Бездольный. Русская народная сказка.

VI Элементы литературного языка в «Слове» соседствуют с народными чертами древнерусского языка. Из-за частой переписки «Слова» в дошедшем до нас списке утрачены некоторые первоначальные черты. Произведение окрасилось особенностями новгородско-псковского говора (шизым, вечи, лучи, русици, дивицею и пр.). Тем не менее, многие исследователи видят в особенностях языка «слова» его южно-русское происхождение, возможно даже киевское. Такие мнения возникли так же из- за того, например, что автор восторженно относится к великому князю киевскому Святославу, из подчеркнутой любви к Киеву. Поэт так же, безусловно, очень хорошо был знаком с природой южно- русских степей. Южно- русской версии происхождения «Слова», в частности, придерживался академик Б. А. Рыбаков.