Арзамас Курган Магнитогорск Москва Новосибирск Омск Пермь Санкт-Петербург Северодвинск Симбирск Тверь Череповец
Статьи О язычестве Уж-домовой ?

Уж-домовой ?

 Очерк о славянской низшей демонологии.

Уж-домовой ?

(по материалам этнографии верхнего Помостья и некоторым инициационным сюжетам русских сказок)

Низшей демонологией в науке традиционно называют представление народа об мифических существах, которые не относятся к богам и полубогам, а представляют из себя неких духов, которые выполняют самые простые функции в иерархии духов. Причем сложилась такая нелепая ситуация, что , например, в советской – атеистической науке в классификацию «демоны», могли попасть и служебные духи – ангелы. Ведь согласно учению церкви, ангелы приставлены Богом следить за порядком во Вселенной. Есть ангелы, следящие за морскими просторами, есть – за стихией воздуха, есть даже ангелы отдельных мест. Свой ангел есть у каждого христианского храма, у каждой крещёной (а скорее всего, что и у любой) человеческой души. Но мир населен и бесами – существами демоническими, которые призваны вредить людям. Они обитают в лесах и водах и рыщут повсюду в поисках как бы навредить человеческой душе. Простой народ смешивал эти противоположные существа, ориентируясь только на то, вред (как им кажется) причиняют они или приносят пользу, и в соответствием со своими выводами (часто ложными) называл одних бесами, а других ангелами. Обобщенно же, он именовал их соответственно тем местам, где наблюдал их деятельность. Так в лесу жили лешие. В воде – водяные, в поле – полевые, в доме – домовые. Народная «классификация», со временем «населила» такими специфическими духами бани и дворы, овины и колодцы, отдельные камни и овраги. О внешнем виде этих существ в народных преданиях сложилось совершенно определенное мнение, так же постепенно было решено, что тот или иной дух – «хозяин» склонен показываться людям в облике характерного, конкретного животного. Например, лешего славяне чаще всего представляли в облике филина. Водяного в образе сома, а домового в виде ужа.  Образы этого тождества так сильно закрепились в сознании людей, что часто обыкновенное животное, если, например, это был филин или сом, наделялось всеми атрибутами того духа, которого считали покровителем леса или воды. Они становились как бы живым кумиром, посвященным конкретным духам. Так происходило удаление от прежних не совсем ошибочных воззрений на мироустройство. Так возникало суеверие.

Между тем, древнее мироощущение было ближе к сути и чем древнее были люди, тем разборчивей они относились к духам и тем более не наделяли животных несвойственной им природой. В самом начале человек воспринимал мир как цельное, продуманное божье творение. Постепенно, отдаляясь от Творца, человек отдалялся и от восприятие Божьего творения, как от цельной, продуманной системы. Мир в восприятии начал делиться на сушу и воды, и эти стихии требовалось теперь «населить» «хозяевами», с которыми «можно» бы было выстроить отношения. Потом суша в восприятии разделилась на «миры» леса, гор, полей. И им были придуманы «хозяева», следующим шагом, в каждом отдельном лесу был «поселен» свой специальный леший. А далее в каждом болоте этого леса своя кикимора, в каждом ручейке этого леса свой, отдельный водяной. И чем подробнее человек «населял» свою землю, созданную Богом для него - для человека, разными существами, тем более ему требовалось суеверных обрядов для «выстраивания» отношений с этими духами, тем дальше в своей душе он удалялся от своего Творца.

На примере преданий и обычаев, связанных с почитанием ужа обыкновенного Natrix natrix.

Мы сможем проследить этот процесс разрушения цельного восприятия мира человеком. То, как дружелюбное животное, полезное в хозяйстве, удобное для содержания в крестьянской избе (ужи убивают гадюк и ловят мышей и лягушек), превратилось со временем в домового. А до этого, видимо было сразу же и лешим и полевым и водяным. А ещё раньше было просто приятным, полезным полуодомашенным животным, которое поили молоком, словно кошку и даже нарочно клали в молоко, дабы то дольше не скисало.

 

С детства сохранились в памяти бабушкины рассказы о ручных ужах, которые жили в избах, ловили мышей и которых, что больше всего меня поражало, пускали в молоко — чтоб не кисло (д. Поляны Удомельского р-на). Прошли годы, но ни в студенческих экспедициях, ни позже в университетских, не попадалось даже намека на семейное предание. Только прибалтийские да белорусские легенды были схожи, но это хоть и не очень уж далеко от севера Тверской области, но и не рядом. Постепенно воспоминания тускнели, интерес к ним угасал и уже самому не верилось — не напуталось ли я чего в детских воспоминаниях?

 

В 1996 году экспедиция исторического факультета Тверского государственного университета работала в Помостье. И там (с. Млёво, д. Залучка Удомельского р-на) К. Г. Колесникова, 1914 года рождения, рассказала нам сказку, которую слышала в детстве от своего деда.  Записали сказку об Уже-зяте, недалеко от моей родной деревни. Если напрямую, через речку Мсту, то около километра будет.

Так у меня второй раз возник интерес к этой теме.

 

Уж-зять, или Уж-водяной

«Що как-то девчонки все собралися купаться, разделися, на берегу [одежду] оставили. Ну и вот, а из воды вышел водяной (обратите внимание – водяной! - Г. Б.), как змей, и лег одной девушке на [платье]. А все девчонки испугались, выскочили, похватали свое белье. А она-то подошла, а он на ейном белье лежит. Он говорит: «Пойдешь за меня замуж?» (А он из воды вышел-то.) Дак мол отдам тебе белье.

Ну вот, она поплакала — согласилася.

— А как же я за тебя пойду?

-А вот так…

Он ей дал колечко, и она очутилася в царстве водяном, где там его царство… (Так уж это тоже сказка, дак сказка и есть.) Так вот она жила-жила… А он, видишь, там-то оборотивши был красивым парнем, это только он сюда [на берег - Г.Б.] вышел таким страшным. Ну и вот, она там жила с этым парнем — замуж вышла. И вот у ей народилась дочка и сын от ево. А потом, значит, она и говорит: «Я хочу спроведоватъ родителей, сестер спроведовать!» Ну, и он ей тоже дал колечко, она очутилась со своим дитям на берегу и пришла домой. Все были рады, что она пришла домой с дитям, расспросили ее, как там мол живешь, и все…

— И муж у меня красивый, хороший… Только выходит он этым змеем на берег заколдованным.

Сербско-лужицкий художник  Мерчин Новак.[i]

Ну, значит, а аны говорят: а как же мол ты туда - то опять попадешь ?

Она говорит:

— А он за мной выйдет, возьмет нас.

Ну вот, она в такое время не попала, аны вперед опередили ей. Она приходит к детям — он лежит мертвый и вода вся, мол, красная — в крови. А аны [сестры - Г.Б.] злорадствовали над ей. А она так говорит: «Ну раз так сделали мои сёстры, я не пойду домой!» Сына она оборотила соловьем. Ты, говорит, будешь соловушка, а дочку не помню кем она оборотила [скорее всего, ласточкой, как в других вариантах этой сказки. - Г.Б.]. А я, говорит, буду серой кукушечкой и буду над своим убитым мужем куковать. Вот и всё».

Генеалогическая схема – рисунок.

Уж+баба – кукушка (сколько осталось жить)

1                     1

Соловей      ласточка

 

 

* * *

 

В 1997 г. экспедиция работала на 30 километров ниже по Мсте — дома держат только кошек.

Июль 1998 г. Работаем все там же в Помостье, на пограничье Тверской и Новгородской областей, еще на десять километров севернее. В районе села Березовский Рядок участники экспедиции почти одновременно начинают приносить репортажи о живущих в избах ужах. Материал настолько однородный и свидетельств так много, что пропадают последние сомнения — это то, что так долго искали. С продвижением экспедиции на север записей становится больше, а в новгородском Помостье уж в избе — обычное дело. Ужи живут здесь и по сей день, причем, не ссорясь с кошками, разделив уровни дома: уж внизу — в подполе и на дворе, вся остальная территория — кошачья. Ужей поят молоком, ставят им миску отдельно от кошачьей, чаще на дворе. Подзывают ужа свистом. Он ловит мышей дома и на огороде, ест лягушек, «обкусывающих» клубнику, — в общем, бережет хозяйство. Его неохотно называют ужом, принято обращение «хозяин» или «батюшка домовой».

Южнее Березовского Рядка, в Помостье, домового представляют в виде лягушки (с. Хмельники, с. Сельцо Удомельского р-на, с. Сеглино Бологовского р-на), ласки, изредка он показывается в виде человека, почти всегда старика. На север от Рядка домовой — это всегда уж, который иногда является домашним в виде человека, обычно это предупреждение о грядущем несчастье или каком-то важном событии, тут его, как и любого домового, надо спросить: «К худу или к добру?», и он обязательно ответит (д. Званица, Почвино Вышневолоцкого р-на). Отношение к ужу подчеркнуто почтительное: «Хозяин в огурцах отдыхает, туда не надо ходить» (д. Семирици Боровичского р-на Новгородской обл.). Обращение «батюшка», «хозяин» подразумевает, видимо, что исходно уж воспринимался в качестве предка — деда, отца или мужа — так, как в этой местности называли только старших в роду мужчин. Подчеркивание родства человека с ужом наводит на мысль о генетическом единстве мифологического сюжета об уже-зяте из с. Млёво с комплексом представлений об уже-домовом. В обоих случаях уж является одновременно и «батюшкой», и «хозяином».

В районе с. Млёво и д. Поляны сохранился обычай ставить домовому блюдце с молоком в коридоре и во дворе, хотя представлений об уже-домовом как об уже мы не застали. Застали в  (д. Перелучи Боровичского р-на Новгородской обл.).

Логика практического «кормления» домового из блюдечка должна предполагать несколько обязательных установок: 1) он приходит на «кормление» в образе животного, которое употребляет молоко в пищу; 2) это животное невелико, и ему будет удобно пить молоко из блюдечка, поставленного на пол; 3) анатомическое строение этого животного и условия его проживания будут позволять ему часто и регулярно подниматься из двора на «мостечек» (настил, пол над двором) или в «колидор» и делать это без особого труда.

На северо-западе России такими животными могут быть кошка, еж, уж, хорек или ласка. Из этого списка мы можем исключить всех лесных зверей: 1) нет резона прикармливать ласку или хорька около куриного насеста; 2) лесному хищному зверю нелегко пройти на двор, обычно охраняемый собакой; 3) домовой в образе ласки — крайняя редкость, этот образ не является характерным для Помостья; 4) ежи не в состоянии подняться по ступенькам в коридор или пролезть на «мостечек». 5) когда ставят блюдце с молоком во дворе, то кошку запирают в избе. Из всего списка претендентов на молоко остается только уж. Обряд «кормления» домового создан как будто специально для него. Если это действительно так, то мы вправе предположить, что в тех местностях, где «кормят» домового подобным образом, его зооморфным двойником когда-то был уж. Со временем, когда традиция держания ужей в избах исчезла, обряд продолжал жить без реального биологического адресата, совершаясь по инерции.

В с. Млёво мы, вероятно, имеем дело именно с таким случаем: сохранилась сказка об уже-зяте и остался обряд кормления домового, переживший своего реального биологического предшественника. Если не предполагать, что домовой когда-то персонифицировался в ужа, то весь млёвский обряд выглядит совершенно бессмысленным. Любопытно, что в 30 километрах севернее «кормление» ужа часто совершенно утилизировано и ритуально почти не отличается от кормления кошки. Там же, где мифология обряда сохранилась, не отрываясь от традиции держания домашних ужей, логика «кормления» остается очевидной. Если не поить ужа молоком, то «он будет сосать молоко у коров, от этого у коров молоко с кровью». Другое объяснение: «Уж, живущий в доме, приносит счастье» (д. Николаевское-Жальники Бологовского р-на). Вероятно, этим поверьем так же можно объяснить «кормление» домового в тех местах, где ужей теперь в избах не держат, а счастье в доме сберечь стараются при помощи суеверных обрядов. Образуется прологическая суеверная формула: ставлю молоко домовому, и в доме все будет хорошо.

Обращает на себя внимание и способ вызывания ужа. Свист, с точки зрения биологии, действие совершенно никчемное — змеи глухи. Однако, если помнить, что мы имеем дело с «домовым», то есть, «духом», то станет логичным применение свиста, ибо, как известно, по народным представлениям, именно свист является той сигнальной системой, посредством которой призываются «хозяева» — лешие, домовые, полевые и прочие. Любопытно, что в исследуемой традиции соблюдается табу на свист в доме, ведь миска с молоком, к которой вызывается уж, находится вне жилой площади — снаружи, на дворе.

Мы уже обнаружили предание сказку, в которой уж был водяным. А есть ли предание о том, что он связан с лесом и полем? Что он и там «хозяин»?

Лесная, недомашняя природа домового-ужа просматривается не только в обряде «кормления» молоком (вынос миски из жилых комнат и использование во время призыва запрещенного дома свиста), но и в способе привода домового в избу: «Мужику сказали, как домового завести. Пошел он в поле и пахал плугом, вдруг ему уж на ногу намотался, так он с этим ужом и пришел домой, там он сполз и ушел в подпол, так у него и жил домовой в избе…»

Пахота здесь выступает ключевым элементом обряда, это одна из самых трудоемких и самых мужских хозяйственных работ. Вероятно, что «наматывание» на ногу можно толковать как акт приятия и одобрения со стороны «хозяина-ужа» или признание состоятельности этого мужика как «хозяина» и «батюшки», к которому можно идти «хозяйничать».

В другом рассказе ужа приносит женщина от лесового, причем тот называет ужа сыном. «Три бабы ходили на болото за брусникой. Когда они собирали ягоды, из чащи к ним вышел старичок, весь в белом, без бороды — леший. И говорит им: «Бабы, а бабы, вы что делаете? Ягоды берете? Идите домой, завтра придете». Бабы не послушались и все остались. Через некоторое время старичок опять появился с теми же словами. Одна баба испугалась и ушла. В третий раз то же, вторая баба испугалась и ушла домой, а последняя осталась собирать ягоды. Старик снова появился и сказал: «Ну что, баба, не послушалась ты меня, теперь выбирай: руку тебе отрубить или ребенка подарить?» Она ему отвечает: «Ну детей у меня и так много, давай ребенка». Тут ей на шею упал уж, это и был ребенок. Она пошла домой и все рассказала мужу. Муж затопил баню. Баба одежду сняла, и гад слез. Пока жена мылась, муж топором разрубил гада. Но когда жена помылась и оделась, гад сросся и на шею ей снова прыгнул. Так баба ходила целый год с гадом на шее и не прятала его, кормила только коровьим молоком. Ровно через год гад исчез».

В д. Большие Семирицы дед рассказывал, что слышал от своего отца будто «один мужик, рыбак был заядлый, но неудачливый: ловил рыбу с лодки, ничего у него не клевало. Вдруг видит, плывет по реке уж, влезает в лодку и говорит: «Забери меня домой и посели там!» И с тех пор он без рыбы ни разу не возвращался». Вот вам и ещё одно предание об уже – водяном!

Из этих быличек следует, что родина домового-ужа далеко за чертой огородов и осеков (осек, новгородское, — внешний забор вокруг деревни) — посюстороннего крестьянского мира. В дом он попадает из «мира иного»: леса, поля, реки или пруда (как в млёвской сказке). Уж находится одновременно в мифологическом «родстве» с людьми (батюшка, зять, муж, хозяин, ребенок) и с лесными существами; он сын лесового, в воде он властвует над рыбой, он муж женщины, ставшей птицей, отец детей-птиц.

В процессе исследования у нас возникает ряд противоречий, не решив которые невозможно иметь ясное представление о мифологии ужа. Домовой-уж верхнего Помостья ( а так же Белорусии и Литвы) не вписывается в привычную демонологическую схему, так как, являясь домовым, несет в себе черты других «духов-хозяев»: дворового, полевого (быличка о приводе домового из поля), лесового (отец-леший), водяного (сказочный дом ужа в пруду) и тем самым разрушает четкое устойчивое разграничение «миров»: леса и поля, воды и дома. Еще более очевидным выглядит стирание традиционной для крестьянского восприятия грани между миром «обжитого» и миром «неосвоенного», нецивилизованного и дикого.

В текстах волшебных сказок, заговорах, поговорках, фольклорных жанрах малой формы «мир» леса, поля, водной стихии противопоставлен «миру» дома и деревни; нередко враждуют и «духи-хозяева», имеющие силу только в своих владениях и даже страшащиеся переходить на чужую территорию. Древний и устойчивый мифологический образ ужа-«хозяина» не может находиться в таком резком противоречии со всей остальной мифологической системой. Если рассматривать складывание мифологической конструкции в динамике, то заметно, что в разные хронологические интервалы эта конструкция выглядела по-разному. Определенно, что образ ужа-«хозяина» древнее принятой сейчас мифологической конструкции с ее многочисленными духами-хозяевами. Архаичные мифологические представления об уже-хозяине могли сформироваться прежде образов водяного, лешего и тем более дворового, овинного, банного и др. — тогда, когда в сознании носителя традиции еще не оформилась мифология пространственно-топографических границ — между лесом и полем, домом и двором. Смешение изолированного пространственного ощущения леса, поля и дома могло сложиться в период перехода общества от присваивающего к производящему — доземледельческому или раннеземледельческому хозяйству. Прежде появления земледелия: лес, поле, дом (в сознании человека) являлись единым комплексом единого мира, еще не расчлененного в сознании. Специализация по родам деятельности возникнет позже, а с ней — и членение мира на сферы интересов.

Мифология развивается всегда в согласии с развитием хозяйства и хозяйственно-культурным типом. Так, невозможно допустить наличие домового-духа у народа, не имеющего домов, или духа леса у народа, постоянно живущего в степи.

Расчленение единого образа духа-хозяина на лесового — лугового — водяного и выделившегося домового могло возникнуть с появлением первых автономных поселений древнего человека, хотя наверняка еще сохранялась память о родстве «хозяев», если не тождестве всех этих существ.

Произойти это могло примерно в VII -VIII тысячелетии до Р.Х. Распадение единого образа «хозяина» на домового, дворового, овинного, банного и пр. можно датировать более точно. Археология располагает данными о складывании строительных традиций и типов застройки у древних славян. Исходя из правила, что дворовой, овинный и банный не могли появиться прежде возникновения отдельно выстроенных крытых дворов, овинов и бань, опираясь на доступные современной археологии данные, мы можем утверждать, что в VII и X (а вероятно, что и в XI — XII) веках, везде, на территории современной северо-западной России автономные хозяйственные постройки либо вовсе отсутствовали, либо были крайне редкими[ii]; следовательно, в это время, а вероятно и на несколько веков позже, представления о духах овина, двора, бани и других хозяйственных построек появиться и распространиться не могли. Эти поздние демонологические мифы появились в качестве суеверий, возникших уже в христианской Руси и к дохристианской вере славян прямого отношения не имеющие.

Таким образом, уж-домовой является очень архаичным мифологическим персонажем, объединяющим в себе черты большинства духов-«хозяев», и генетически восходит к образу древнейшего «духа-хозяина», который, нам кажется очевидным, и прежде персонифицировался в образе ужа.

Картину чурлениса с ужом

Воспоминания о тех «незапамятных» временах хорошо сохранились в некоторых русских волшебных сказках инициационного цикла. На память приходит образ избушки Бабы Яги, стоящей у самого леса и соединяющей миры луга и леса: «Ко мне передом — к лесу задом». Она легко переводит героя из мира нашего в мир леса и волшебства, быстро, почти без ощущения преграды. В сказке о двух сестрах девушка, видимо перед свадьбой, пришла к Бабе Яге за ниткой, чтобы сшить рубашку. Прежде чем получить иголку с ниткой (символ-удостоверение о готовности к браку), она проходит испытания, призванные подтвердить ее готовность вести хозяйство. Перечень этих навыков достаточно обыден: накормить скотину (собаку), смазать ворота, перевязать садовые деревья, наносить воды, натопить баню и, видимо, многое другое, не попавшее в текст сказки. Перечень женских домашних дел очень велик, поэтому особенно интересно, что в одном ряду с ними стоит проверка умения хорошо вымыть Бабы Ягиных детей. «А ты возьми вот моих деток да вымой получше!» — и подала ей коробок с гадами»[iii]. В этом отрывке интересно не только то, что гады (думается, что в этом случае ужи) — дети Бабы Яги (нам уже известно, что их отец другой лесной хозяин — лесовой), но и то, что их приносят в коробе. Что же это за змеи, которых приносят в коробе, да еще моют в бане?

ИЛЛЮСТРАЦИЯ К СКАЗКЕ

После помывки Баба Яга спрашивает: «Что, детушки, каково вас вымыла эта девушка?» А гады и говорят ей все в голос: «Ну, матушка, и ты никогда нас так не мывала, как эта девушка вымыла, а тебе за то спасибо, что ты ее послала и велела вымыть нас» В этом отрывке обращает на себя внимание тон «детушек» — они явно привыкли мыться, а девушка превосходит в навыке саму Ягу, т. е. это занятие ей хорошо знакомо. Складывается впечатление, что девушка сдает экзамен по какому-то архаичному женскому домашнему обряду омовения. Для современников зарождения сказочного сюжета мытье ужей (или лягушек, по одной из сказочных версий), похоже, является таким же естественным делом, как прочие хозяйственные хлопоты. Тем не менее, все эти женские дела одинаково сакрализованны в обряде инициации.

Все же и тогда, в «незапамятные времена», не все были посвящены в «тонкости» обращения с ужами. Вот как ведет себя невежественная инициируемая, столкнувшаяся с тем же заданием: «Пришла Хавроня в баню, открыла короб, а как увидела в нем гадов разных, схватила клешу, которой камни спускают, да и начала колотить каждого, который из короба выползет. Прибила всех, склада в коробку, принесла в избу…» Даже убив ужей, она относит их в дом, хотя, казалось бы, логичнее выбросить мертвых змей на улицу.

Баня как особое место сбора разного рода «хозяев» нам хорошо известна из массы фольклорных текстов. На «четвертый пар» (очередной заход после смены трех разных групп парящихся) к баеннику приходят попариться лешие, водяные, полевые и пр. Это, пожалуй, единственное место, где все эти существа сходятся не конфликтуя. Через их «сбор», на наш взгляд, происходит частичное восстановление-компенсация распавшегося мифологического образа ужа-хозяина.

Рисунок с нечистью в бане

Возникает естественный вопрос: зачем мыть в бане домашнего ужа, какой в этом рациональный смысл? Из сообщений нам известно, что уж-домовой проявляет особый интерес к коровам: он сосет их молоко, делает гнездо в коровьем навозе, «где тепло, навоз-то преет», откладывает яйца в навозной куче, «как инкубатор такой получается». Можно предположить, что пахнуть уж будет не очень привлекательно. Как нам известно, ужей клали в молоко (а лягушек кладут и по сей день), чтоб оно не кисло. Прежде этого ужа, вероятно, приходилось хорошенько помыть. Подтверждает наш вывод и тот факт, что в большинстве вариантов подобных сказок вместе с ужами моют и лягушек.

Таким образом, сопоставляя фольклорный материал и инициационное испытание в волшебных сказках с этнографическими реалиями верхнего Помостья, мы можем отыскать очень рациональный мотив обрядового парения «детей» бабы Яги в бане.

Убивать ужа — грех. Человек, сделавший это, всеми осуждается. Нередко встречается противопоставление уж — гадюка. Так, убийство гада часто поощряется: «Убьешь гада — 40 грехов прощается» (д. Поляны, с. Млёво, д. Кожино Удомельского р-на, д. Желниха Вышневолоцкого р-на). Уж не совсем змея или особая змея, очень добрая. «Если убьешь гада, то гады мстят в жизни, что-то плохое будет. Они, гады, очень мстительные». «Ужа кто убьет, он не вредит, он не мстительный, к людям хорошо относится, грех — ужа убивать…» Из этих свидетельств следует, что, по местным представлениям — остаткам архаичного мировоззрения, как ужи, так и гады после смерти сохраняют какое-то бытие и, более того, в состоянии воздействовать на жизнь человека, причем гад после смерти насильственной обязательно вредит, а уж из-за благосклонности к человеку отказывается от посмертной мести.

Фомин Николай. Уж и гадюки

При жизни уж сторожит хозяйство и стремится не навредить человеку, хотя бывает «очень воинственным».

«На пустоши за деревней стоял одинокий сарай; в нем водился змей-уж. Молодые ребята для развлечения ходили в этот сарай и палкой дразнили ужа. Змей сворачивался клубком, подпрыгивал и бил кого-нибудь из ребят по спине прямо в хребтину, как кнут. Этот змей не кусал, а только стегал, как кнут. Когда ребята вдоволь позабавятся, чтобы змей от них отстал, они бросали на него тужурку, и он истрепывая ее в клочья. Смертельных или несчастных случаев не было» (д. Николаевское-Жальники Бологовского р-на).

Эти боевые и обережные качества ужа скорее всего и породили традицию нанесения изображения «змейки» на боевые палки кулачных бойцов -«тростки»[iv].

Гадюки тоже сторожат дома и огороды, но их хозяева пользуются дурной славой: это либо колдуньи, либо бабаки с дурным глазом (деревни Перелучи, Панёво Боровичского р-на Новгородской обл.). В 1998 г. еще были живы люди, у которых гадюки, по общему убеждению, охраняют огород и дом. «Саша в город уехала, а племяннице не сказала, та пошла в огород, а там шея лежит у калитки и шипит — не пускает» (д. Перелоги Бологовского р-на Тверской обл.). Об открытой вражде ужей и гадов свидетельств нет, но очевидно, что они принадлежат к разным ценностным полюсам общеславянской (и балтской) мифологической системы и нередко фактически противопоставлены. Многие опрашиваемые подчеркивали то, что ужи даже рождаются иначе, нежели прочие змеи. Гады (гадюки) — живородящие, ужи же вылупляются из яиц. Это обстоятельство выделяет их из местного змеинного мира и в некотором смысле сближает с птицами. Не здесь ли находятся истоки представлений о родстве ужа с соловьями, ласточками (в большинстве вариантов этой сказки сын ужа оборачивается соловьем, а дочь — ласточкой) и кукушками. Рожденная из яйца змея по внутримифологической логике может однажды стать крылатой и, вероятно, мы недалеки от обнаружения генетической связи домового-ужа и огненного крылатого ужа Смок-ужа, Мокужа, Мокаша[v].

 

 

 


[i] Сербско-лужицкий художник и писатель из ГДР Měrćin NOWAK (NOWAK-NJECHORŃSKI) (c 1958 года – Martin NOWAK-NEUMANN) (13.06.1900, ок. Бауцена – 6.07.1990, там же) получил неплохое образование, учился в Лейпциге, Дрездене, Праге, Варшаве.   На   родину  вернулся в 1929-м, как художник (а также – публицист и общественный деятель). В годы нацизма подвергался преследованиям, после войны редактировал газету, занимался общественной деятельностью. Его живописные работы отличались сочетанием сказочности и реальности. Автор сказки «Крабат – добрый лужицкий колдун» (1954).

[ii] Археология СССР. Свод арх. и тонн. вып. Е132. Раппопорт П.А. Древнерусское жилище. Л, «Наука», 1975 г.

[iii] Русские народные сказки. Т. 1. Сост. Алексеева О.Б. «Современник». 1987 г. С. 286.

[iv] Г. Базлов. «Троска» // Мужской сборник. Вып. 1. М. /Лабиринт», 2001 г.

[v] Базлов Г. Поверья об «огненном уже» в Тверской области. // Живая старина №4, 1996 г. С. 49.